Джамиля стояла на дороге, повернувшись к нему спиной, потом резко вскинула голову, глянула на него вполоборота и, едва сдерживая слезы, проговорила: - Ну что ты смотришь? - И, помолчав, сурово добавила: - Не смотри на меня, езжай! - И пошла к своей бричке.
А ты чего уставился? - накинулась она на меня.
Садись, бери свои вожжи! Эх, горе мне с вами! "И что это она вдруг?" - недоумевал я, погоняя лошадей.
А догадаться-то ничего не стоило; нелегко ей было, ведь у нее законный муж, живой, где-то в саратовском госпитале.
Но мне решительно не хотелось ни о чем думать.
Я сердился на нее и на себя и, быть может, возненавидел бы Джамилю, если бы знал, что Данияр больше не будет петь, что мне уже никогда не доведется услышать его голос.
Смертельная усталость ломила тело, хотелось быстрее добраться до места и повалиться на солому.
Колыхались в темноте спины рысивших лошадей, невыносимо тряслась бричка, вожжи выскальзывали из рук.
